Святая нечисть

Варя проснулась, когда за окном уже наползали сырые, тягучие сумерки. Тут день сменялся красками от серого уныния до дремотной черноты. Старый дом, вросший четырьмя углами, могильной плитой, в землю, громыхал на ветру всякой частью своей. Нечисть звонила тризну вековым, раскольничьим грехам, творимых под его сводами. 

Дверь резко распахнулась. Как всегда подкравшись, мать хотела поймать её за непотребным. Просунулась голова, накрест перевязанная платком. Провалом пустого рта, с редкими, сгнившими зубами, родительница врачей к себе на дух не подпускала, злобно прошамкала: 

• Блядина, на вечернюю то пойдёшь а? 

Единственно, до чего Варя смогла дотянуться, была зажжённая лампада. Замахнулась. Перекошенная, злобная рожа скрылась: 

• Ну сиди волчьей семя пока не сдохнешь от завоняния грехов своих. 

Поехавшей кукушкой, на почве веры, матери невдомёк - выбраться отсюда Варе ничего не стоит. Вопрос куда? Непролазные чащи, буреломы, на сотню километров ни островка цивилизации, власти. Когда-никогда, прострекочет в небе вертолёт геологов, на том опять долгие месяцы патриархальной тишины. Ну и здесь оставаться хуже смерти.

Последние два года, когда, переживая тяжёлый развод, мать приехала помолиться в раскольнический скит, да и осталась тут навек, стали для Вари сущим кошмаром. Та, былая городская жизнь, школа, друзья, любящий, вечно виновато улыбающийся, отец, теперь казались ей выдуманной сказкой. А родилась она в этой мрачной тайге, месте, обходимое стороной даже солнцем, в которое, в самый лютый мороз, издыхающие от голода волки, бояться зайти ради наживы.

Кладбище с ожившими мертвецами, бесконечными песнопениями молитв вперемешку с лютым блудом. Вон дед Иван, после вечерней, изобьет до беспамятства собственную дочь, которая теперь ему заместь жены. Бабку, почитай он пять лет назад на погост отправил, отдышавшись, изнасилует внучку, слабенькую, неразвитую, с болезненными, впавшими глазами, Настену. Девочка даже говорить не научилась. Зато дед, не помянув Господа, воздуха не испортит. Или соседские мальчишки Прошка да  Агафен. Еще осенью Варя застала их на общественном сеновале вдвоем в неудобном состоянии. Агафкина жопа, белея, торчала из сена, а брат его, стоя рядом, вытирал соломой с члена дурнопахнущую субстанцию. Оба великопосника много раз угрожали побить Варю за то, что на молитву не ходит.  

Тут все общественное, не только сеновал. Вот отчего Варя и не ходит. Упьются молитвенным экстазом, аллилуйя, аллилуйя, после снасильничают немытыми телами, зловонными ртами. Гигиена не в чести, благодать смываешь. От такого не отряхнешься, не поднимешься. Мать ей не защита. Она давно мечтает преподнести девство дочери главному пастору, знаменитому юродивому, эпилептику Проклу, самопровозгласившего себя целителем и таежным царем. Расскажи Варе, где она очутиться, пару лет назад, в жизни б не поверила. 

Ветер усиливается. Жутко воет в трубе. Варя натянула старый, овчинный тулуп на голову. Дома она тоже боялась. Нет в нем спокойствия. Хозяйка – столетняя, выжившая из ума ведьма, с растрепанными волосами. Впадающая то в глубокую летаргию, отчего лежит покойницей по несколько суток в гробу. То в буйство, начиная метаться, выкрикивая непонятные слова на латыни. Бают, в прошлом - первая женщина космонавт. Придя в активное состояние, ее любимым занятием, становится пугать Варю, выскакивая с сатанинским гоготом из темных углов. Выспавшись, бабка любит ночами громко рассказывать, через сколько часов после смерти, тело покрываться струпьями, когда из гнойников покойника начинает течь сукровица. Спишь, а это все сниться, сниться.  

Гроб с крышкой хранится на самом видном, красном углу. Где не находись – лезет в глаза. Черный, грубо оттесанный, со старообрядческим крестом на крышке. Местные любят готовиться к упокоению загодя. 

Как пережить еще одну ночь? Не сойти с ума от ужаса? А смысл? За ней другая, третья, пока не помутиться сознанием, не станет похожей на мать. Варю трясет от мысли не увидеть больше света белого, там, где люди, огни витрин, шум машин, там, где воздух.  

Недобрые глаза злых икон наблюдают за нею неустанно. Ежели Бог такой на самом деле, то ей к нему не хочется. От копоти фитилей раскалывается голова. Парафин здесь не используют, мол он от сатаны. 

Надо убиваться. Мысль смежить навек глаза, обрести долгожданное умиротворение, грела несчастную. От нее сыро и горячо млело сердце. Может, даже, родиться после еще кем-то. Скажем, цветком. Или нет, у них век короткий. Варе хотелось бы вернуться в бренный мир пальмой, живущей на солнышке, а по тебе всякое забавное зверье скачет. Легко придумать, ты не дрогни сделать. Давно, в кино, Варя слышала, что вены надо резать вдоль, а не поперек. Тогда наверняка. Вида крови она жутко боялась. Лежать в сыром склепе, глядеть на вытекающую жизнь, немалой душевной крепости требуется. Удавиться? Надо как-то и руки связать. Вдруг испугается, больно станет, захочет выбраться. Мать опять же, что не минуту рожу сует. Хорошо, сейчас встанет, вроде в нужник, потихоньку пронесет из каморы веревку, дождется пока родительница уснет, а там посмотрим.   

Варя пошевелилась, почувствовала спиной колкое. Пошарила рукой, оказались остатки ее крохотного мольберта. Привезла с собой. Таилась, уносила в чащу, там рисовала. Пока не настучали боголюбивые братья-пидарасы. Живопись – грех лютый. Как назло, в дополнение к невзгодам, Варя стянула в тот вечер старую скалку. Давно облюбованную за маленькие, отшлифованы ручки, не дающие пубертатному воображению покоя. Зажав их в кулачок, она чувствовала тепло, вроде солнечного луча, мягко крадущегося к запястью, после, с токами крови, сильнее, тук-туктук-туктуктуктук, по локтю, плечу, шее, вниз, до самого сладостного момента, когда девичьи лепестки ее цветка оживали, словно бутон втоптанный в пепел, поднимающийся к животворящему солнцу. Мастурбация стала единственной отрадой ее, плохо растущему, всегда голодному, забитому организму. Варя теребила себя пальцами едва умела избавиться от стороннего глаза. 

Когда мать пришла разбираться за мольберт, Варя лежала на спине, широко раздвинув ноги, прикрыв глаза. Нагретое рукой, гладкое дерево, мягко проникало в нежные ткани, судорога неиспытанного удовольствия трясла тело, заставляла мертво сжать челюсти, не выдавая звуком. Варя не заметила опасности. Мать вытащила мольберт, била им так, будто не планировала оставить в живых. Ошметки планок разлетались в разные стороны. Отшвырнув щепу, мать привязала дочь к козлам. Секла старыми вожжами, с остатками вбитых гвоздочков. Вокруг издыхающей Вари приплясывали братья стукачи, подначивали: 

• Так ее тетка, не жалей дьяволово семя. 

  
  

До визга их заводило, когда конец вожжей, нарочно пущенный, попадал по Вареному срамному месту, отчего кровь в жилах стыла, с губ затухало: 

• Мам, ма..не…надо…ма 

Кожа спины вскрылась. Струйки побежали стекать по рукам-ногам на землю. Только тогда мама, когда-то добрая, нежная, любящая, закончила. 

Через два дня после экзекуции пришел Прокл, значиться выводить нечистого. Выгнал всех из горницы, подошел. Огромный, нечесаный, борода клочьями, вшивая, козлиным духом от него за версту. Любой знает, на святой руси, старцы и с козами не брезгуют женихаться. Что положено Юпитеру, то не положено быку. Человек божий, он не прохожий, не грешит, а собственным подвигом борет бесов.  И в тайге, и за высокими оградами монастырей, набитых молодыми парубками и девками, идет многовековое сражение Добра со Злом. 

Прокл спустил истлевшие, от пота и грязи, порты, вынул член. Резкий запах немытой плоти шибанул почище нашатыря: 

• Бери. – надменно приказал старец, мелко дергая пальцами вялый стручок. 

Избитая Варя мечтая закончить все и навсегда, преодолевая адовы страдания, кинулась на старца, выпустив когти: 

• Уйди!!! – не человеческим, волчьим подвывом, хрипела она, - Не уйдешь, отгрызу, сожру, морду твою обглодаю, в живых не оставлю!!!! 

Поверил трусливый Прокл. Ох, как поверил, пулей вылетел из избы, не успев одеть порты. 

• Сатана! – долго вопил он, бегая вокруг, собирая сторонников, - Сатана среди нас! 

Долго рядили. Думали даже сжечь Варю вместе с избой. Но уже смеркало. Пора было вечернюю стоять да ужинать. На том и разошлись.  

Варя вытащила останки мольберта, любовно поглаживая их. Папин подарок. Попыталась сложить перекладинки, цепляя их уголками накрест. Получалась безумная конструкция. В детстве говорили – каляки-маляки. Варя улыбнулась. Слабыми пальцами девочка передвинула еще палочку, добавляя лишний угол. Вышла звезда, внезапно, вспыхнувшая ослепляющим огнем. Варя вскрикнула, в испуге роняя деревяшки. Свечение прекратилось. 

Вот, уже мозгами еду, галлюцинации. Однако, чудеса на том не закончились. Скошенные от удара планки, продолжали излучать странную энергию, обволакивающую Варю тепловым, внутриутробным коконом. Девочка подправила геометрию пентаграммы. Мягкий, ровный свет озарил унылую келью. Начали происходить совсем уж несуразные вещи. От мрачных икон шел негодующий шепот вперемежку с черным дымом, их шатало, они падали, лики сворачивались в серые лоскуты папируса, истлевая в пыль. Дым метался по комнате, пока, через трещину в пузыре, негодующе ропща, не вырвался наружу. Варя с интересом наблюдала за всеми событиями, удивленно обнаруживая в себе отсутствие страха. Раньше, увидеть такое наяву грохнулась бы замертво. Особенно забавил ее солнечный зайчик, то щекочущий Варины ножки, то отбегающий к двери, приглашая поиграть на улице. Девушка бережно стянула пентаграмму шерстяной нитью, чтобы та не распалась и не погасла. Чутьем, сердцем, забитым телом и остывающим разумом она понимала – нет в целом мире ничего более ценней этого света. 

Дверь снова распахнулась, бешено вращающиеся глаза, караулящей матери, забегали по комнате: 

• О, Господи, Господи, иконы, иконы-то, заревела она, разрывая на груди рубаху, вываливая иссохшую грудь, - Бесове отродье, иконы загубила. 

Варя направила луч света на бесноватую. Солнечный зайчик сорвался с потолка, усаживаясь четко на лоб родительницы.  

Мать ахнула. Поднятая невиданной силой, перелетела горницу, приземляясь в старом чулане, откуда послышался звон падающих кастрюль и иного барахла. Стоящий на табуретах гроб перевернуло инерционной струей от проследовавшего воздушного объекта. Прижатая домовиной бабка, заверещала, высунула пальцы наружу, стараясь выбраться. Не тут-то было. Последнее пристанище бывшего космонавта, лишь на сантиметр приподнималось вверх, стремительно возвращаясь на место, будто на него давили. Скрюченные пальцы хрустели и ломались, царапая половицы отрывающимися ногтями. Варя присела рядом, вежливо поинтересовалась: 

• Что бабушка, трупный яд выходит? 

Старуха не отвечала. На Варе лишь юбка и кофта грубой вязки. Нарядные, яркие вещи заставили, по прибытию, сжечь, ибо жизнь есть гной и страдания. Иконы сыпались со стен ноябрьской листвой. Дверь сама распахнулась, слетая с петель. Зайчик радостно прыгал по дороге. На улице никого не встретила. Из домов лилась одна симфония. Упившиеся на вечернем молебне мухоморной настойки, праведные отцы семейств, пороли жен да ребятишек, во славу божию.  

Веселый проводник вел Варю прямиком через древний кержацкий погост. Перед пентаграммой осьмиконечные кресты, недовольно кряхтя трухлявой основой, раздвигались в стороны, которые не выдерживали, рассыпались в прах. Корни деревьев змеям выползали из земли, норовясь схватить незваную гостью за лодыжки, свалить, вырвать из рук драгоценный оберег. С боку скользнули тени волков, с горящими, разноцветными глазами. Одно, как поле зрелой пшеницы, другое – словно бескрайнее, синее небо. Они вгрызались в плесневелые корневища, заставляя последние убираться восвояси. Вспучивались могилы. Нечистые души богобоязненных грешников, с воем, разбегались, вспыхивали факелами в свете полной луны, ярко освещая округу. За погостом лесок, за ним будто бы пожар.  

Волки и солнечный спутник уверенно вели Варю в самый эпицентр его. Расступились лапы вековых сосен. Девушка увидела полтора десятка костров, образующих знакомую пентаграмму. В центре еще один, самый большой. Вокруг танцующие лесные нимфы и фавны. Обнаженные прекрасные девушки с венками из лесных цветков на головах и браслетами, сотканными сплетениями водяных лилий, на запястьях и лодыжках. Хранители леса мужского пола, массивные, мускулисты тела полу быков полу людей, ноги животного, руки человеческие, лица, одно краше другого, достойные обложки модного журнала. Роскошные шевелюры венчают рога лигурийских туров. Появление Вари не удивило присутствующих. Напротив, ее будто бы даже и ждали. Две девушки жестами пригласили следовать за ними. Идя позади, Варя не могла не залюбоваться крутобедрыми телами стройных незнакомок. Ее подвели к центральному костру. Парни и девушки, попарно, по трое, группами разошлись по краям пентаграммы. Губы и руки лесных обитателей сомкнулись в едином порыве.

Над поляной пронесся нарастающий стон сладострастия. Варино тело, потерявшее вес, воспарило над костром. Она, вдруг, заметила над собой огромный колодец чистого неба, в мерцании звезд. Свет шабаша разгонял ненавистные, вечные тучи, до самых своих границ. Пламя коснулось волос девушки, побежало по ним. Грубо остриженные  овечьими ножницами, они распрямлялись, вырастали до прежних размеров, уж после искры вновь свивали их в игривые локоны. Тело полыхало. Приподняв голову , Варя видела себя насквозь и происходящие  трансформации. Авитаминозные суставы переставали быть скрюченными, кожа теряла серый оттенок, растягивалась, наливаясь золотым румянцем. Мозолистые, от бесконечной работы, руки, с обкусанными ногтями обретали прежнюю мягкость и красоту. Грудь увеличилась в два раза, вытолкнув запавшие бусинки сосков, теперь задорно розовых, торчащих вверх.

Едино разовое соитие десятков тел, рождало новую Варю в утробе огня. Когда процесс был окончен, крик массового оргазма огласил ночь.  

Главный фавн подал Варе руку помогая спуститься на землю: 

• Осталось последнее. — провозгласил он. 

На поляну выскочил огромный волк. Встав на одну переднюю лапу, задрав высоко морду, он завыл. Фавн ударил его по горлу кинжалом, подставив под хлещущую струю густой, алой крови, хрустальный сосуд. Волк выл, пока не отдал гостье последнюю каплю жизни. После рухнул россыпью жемчужин. Тут же превратившихся в источник чистейшей воды. Фавн протянул Варе сосуд: 

• Пей. Что бы найти счастье ты обязана лишиться страха. 

С привкусом железа, горячее питие, кружило голову.  Из уважения к отдавшему за нее жизнь, она допила все. Кожа тут же покрылась тысячами живых, черных мурашек. Они прыгали на землю, пытались разбегаться, но, крохотные вихри упрямо толкали их в пламя сгорать. Очаровательная рыжая нимфа, покачивая полукружиями налитой груди, протянула Варе руки, заключая в объятия: 

• Отныне ты свободна. 

Девушки поцеловались. Их нетерпеливые языки переплелись. Сосцы коснулись друг друга. Варя задыхалась от ощущения непомерного счастья. Много раз, влажными ночами, представляла, как сделает это с девушкой. Она пила сочные губы, схожие на спелый плод. Ласкала руками чужую грудь, удивленно обнаруживая невиданную бархатистость кожи, трепетность, напитанных горячей кровью сосков. 

Освобожденная от оков ложного стыда, Варя потянула нимфу возлечь рядом с ней. Два женских тела опустились в густую, шелковистую траву. Не выпуская из рук грудь любовницы, играя с сосками, она покрывала поцелуями тело, все ниже, живот, бедра. Коснулась кудрявого лобка. Облизала, погружаясь язычком чуть ниже основания. Нимфа вздохнула, выгнулась. Ее стройные, длинные ноги, непроизвольно распахнулись, обвивая Варю за спину. Та секунду любовалась прелестью влажных лепестков женского бутона, после прильнула к нему лицом, вдыхая непередаваемо манящий аромат. Кто-то, очень сильный опустился сзади на колени, взял Варю за ягодицы. Обжигающе горячее, огромное прошлось по промежности, раздвигая нежные ткани. Однако, ничего не произошло. Ничего неприятного. Против ожидания, вместо мучительной боли, Варя ощутила взрыв наслаждения, переполняющий ее естество. Огромный прутень, уперся в матку, удобно поворочался, словно зверь, устраиваясь в берлоге. Она чувствовала себя бабочкой, насаженной на иглу удовольствия. Язычок Вари, высунутый наружу, быстро-быстро заскользил по вульве нимфы, инстинктивно находя средоточие плотской радости.  

Стоны обеих перемешивались с сочными хлопками яиц о, истекающие соком бедра. Член находящийся в Варе скоро вздулся, опадая потоком душистого семени. Его место занял другой самец, в процессе соития часто припадавший к спине девушки, лаская напряженные соски. 

После Варя сидя сосала и вылизывала тестикулы целующихся, друг с другом, фавнов. Потоки спермы поливали ее лицо, волосы, шею, грудь, живот. Она пила ее и не могла напиться.  

Постепенно шум смолк. Яйца фавнов опустошенно висели, на лицах  девушек улыбки насыщения. Обнаженные тела вошли в источник, смыть следы недавних утех. 

А потом была битва. Поповские атрибуты, эти обереги от Добра и Счастья не давали лесным  жителям прохода. Впереди всех шла Варя выжигая кресты и иконы. За ней ее воинство крушащее прислугу Прокла. Сам самопровозглашенный царь трусливо сбежал первым в пещеру, вырытую глубоко в горе. Зло терпело сокрушительное поражение. С последним взмахом меча разбежались тучи, раздвинулся мрак. Над темным лесом воссияло огромное, горячее светило. Защебетали птицы, из леса выглянули испуганные звери. Все оглянулись и поняли, каким же прекрасным есть это место в свете свободы. 

Взметнулись ввысь антенны « Старлинков» сообщая миру добрую весть. Тысячи сообщений, ранее отправленных  да недоставленных, одновременно сообщили о своем прибытии. Заработала мобильная связь. Вместо трухлявых сараев  росли из земли небоскребы невиданной красоты, между ними простирались скатертями-самобранками  широкие проспекты. Вместо капищ нечистых зазеленели парки и скверы с прудами да  озерами. В кинотеатрах возобновили показы новинок кино, из распахнутых дверей клубов полилась современная музыка. На концертах более не скреб пенопластом о пенопласт Шаман. Каждый пел вволю сердца и таланта. Китайский металлолом и отечественные уродцы  восставали из праха надежными европейскими автомобилями. Заработали доставки, банкоматы. Заморскими товарами ломились модные бутики. И только самокатчиков по-прежнему никто не любил. Поговаривали – они внебрачные дети Прокла. 

Прослышав про чудесный край из леса выходили люди. Вначале шепотом они делились друг с другом сомнениями. Но, по мере появления связи в мертвых гаджетах, все громче и веселее становились их голоса. С далеких гор, с чужбины, спускались оболганные либералы, они несли у сердца айфоны и, сохраненные на память, стаканчики из-под ванильного рафа.

Обливающиеся слезами оппозиционеры, прилюдно, раскаялись за рекламу фсбэшных vpn. Их простили. Что делать, времена такие были. Илью Варламова подстригли и вывели педикулез. Теперь он снова городской обзорщик. А Максим Кац наконец-то лишился девственности, переспав с хорошенькой нимфой и, съехал от мамы 

Стали все счастливы, добры, равны друг другу вне зависимости от предпочтений и цвета кожи. Трансгендеры в обнимку с натуралами  распивали в пабах пиво в сезон футбольных матчей. Геи со сторонниками моногамной нравственности мирно обсуждали в чатах последние модные тренды. Лесбиянки рубились в настолки с плоскоземельщиками, а перевозбуждённые мужья, весело похрюкивая, передергивали на стоны женушек резвящихся с фавнами. И каждому здесь нашлось место и, всякому тут были рады. 

А царь остался дожидаться конца времен в пещере наполненной испражнениями. Ибо, даже, освобождающей от страданий, смерти не заслужил по неизмеримости грехов своих. Пособники его, менты, попы, гэбня, прокуроры, эсвэошники, пропагандисты, скинув человеческий облик, трупными червями копошились на теле хозяина, лакомясь плотью, как раньше дожирали со стола его, под песнопения буйно помешанных жаб из отрядов Прокла.